Стул поскрипывал при порывах ветра, я думал что меня сдует или растреплет как флаг и я никогда не соберусь или так и буду гудеть дырявый, оттого силился и кренился не давая невидимым массивам меня одолеть. Все люди скрылись за деревянными дверями ведущими на балкон, которые как намокшая вата впитали их праздник, со всеми танцами, надувающейся музыкой и размазывающими сначала в радость потом в растекшиеся пятна несуразно отставшей абстракции. Маленькие взрывы будоражили двери, но они были стойкими и лишь бухали немного приближая монохромные оттенки поглощенного веселья.
Заусенцы и неровности, волокна и пыль на перилах отделяли мой нырок в себя от разнообразия окружающего мира. Приторно оранжевый фонарь стал солнцем, звездой, палящим оком, мне оставалось тихо парить внутри себя и следить за представлением разворачивающимся на контрастных темных перилах. Ветер все же внес свою лепту, подлец плавно раскачивал голову. Я видел как сгорали ливанские кедры и их зола становилась барханами, оранжевый яд потом травил утомленные караваны путников, тысяча восходов и ни единого заката, даже ночью оно светило и иссушало плоский мир. Миллион светил сложенных в стопку, о которой я догадывался, разливались этим светом за горизонтом, но не мог ничего поделать, ведь ветер караулил, он знал что я спрятался в самой надежной крепости. Города опустошались, диск нещадно резал новейшие миры, перетекал жидкими каплями и не давая надежды моему сознанию вновь и вновь резал авантюристские начинания и я уверен, в том нет сомнения, он испепелил даже вторую александрийскую библиотеку, ему неведом светоч знаний, ярче чем он сам. Оранжевый с белесо-желтым ядром диск. Мои глаза запомнили его, во всем помпезном обличии и простоте, но убери его и не будет этого неразделенного круговорота, а будет лишь пустота, по крайней мере пока я там. Спрятать мерзавца за монолитом.
Ночной воздух был исполосован, пронизан, подкрашен ароматами застрявшего в формальдегиде веселья. Бодрость покинула это место, мог покинуть его и я в поискать тепла и отдыха.

Just a rebound from an empty painting.

Объяснять что-либо не в благородстве дело. Рваная мысль, как выдранные реальностью сны, объяснять многообразно можно, но с множеством осечек. Когда доводя до наилучшего образа и целостности, выбиваешь колодку на которой балансировал
приходишь к пустоте, наполняешь красиво, как попадет кляксами, и уже внахлест себе наводишь порядок
Собравшись можно дальше продолжить пока не наткнешься на дверь в полу, по-детски разрисованную крошащимися мелками. И тут опять горизонт красиво закатывается и ты осекся на себе ударом оземь
молчание и подергивание век, глазное же яблоко парит вдалеке и испускает наверное щупальца или свет в горизонт событий
звучание сферами надувающимися и лопающимися, обязательно так слегка возвращающих из безграничной пустоты самосозерцания - где строишь нелепо порой, где можешь изящно выплясать повести или дуть манифесты, тезисно перенося это рельефной рукой на тонкую вязь сна. К чему только, когда несовершенно и быть не может, а в чем тогда погоня за недостающим - лишь неявное заполнение гипертрофированного осознания ловли последовательно закрученных в спираль ступеней, наверное каменных, ведь подминают - размазывая трактаты и придавая им новые формы и интерпретации. Зажало с хрустом, все сам себе, собою сам и без
воздух наполненный запахом раскаленного песчаного грунта и камней, в котором растаял легкий аромат подуставшего полуденного древа, а ты там внимание горстки держишь в руках среди промятых вдоль листов.

Где-то вкралась ошибка осознания, уловка осмысления. Вкралась, так, что взирая из-за сводов своих глаз
голова как комната
заевшие пластинкой стены виниловых домов
с ошибкой подсознания, неискоренимая дискуссия воли и личности, за кулисами, за стенкой, за углом
что мир, в те самые своды, как приливная волна в солнечный шторм врывается на набережную, не солью, но разнообразием даря. И в этом споре, как клубок, или катушка генератора с гулом трансформатора идут на гору и скатываются мнения
сам себе обосновывай, спорь, уходи от темы и отвлекайся на перемены, на мягкий воздух, резкую поступь, оступившийся столб. Не перевесит ни одна сторона, хотя и необратимо много вывалили, довели и доводы привели, сам себе, сам себе слоняясь в полумраке и лишь изредка задерживаясь у бровей
потом все запах железа бил, потом все размазывало изнутри, без права на землю
Сны висели плакатами, реяли флагами устоявшиеся манифесты, внешняя картина поскрипывая шаталась бликуя у миндалевидных окон, а дом все брел, подвешенные пищали светом фонари, надзором восседали покрывала трех небес
украл склон тяжесть, почувствовать себя квадратом на ребре, так много мнений противоречивых, что разлилось белое пятно. Уловка осмысления, ошибка воли, сознание то не пришло.

Дом в окне, линованный, напротив со щелчком должен утопиться в землю, тогда мой, или соседний выстрелит на две своих высоты и даже кирпича не обронит. Правда вместо неба, или парка, или цветастой и бугрящейся автомобилями парковки, на месте дома будет зеленый или фонящий белый след.

Off to handlebars and weared street cuts!

Рассвет всегда холоден как каленый в страхе клинок, тогда-то и перестаешь верить во сны, и закоптишь в разливающееся веснами небо, разрывая воздух грузным дыханием воспламенившихся прибежищ. Отравлен будет могучим весом миллионов мертвых солнц слезящийся росою отпечаток пробудившихся телес. Грудину разрывать степенно может молот беззаботного бдения, пусть лучше бы слепящий диск сорвался с места и землю под тобою испарил, тогда бы вытянувшись в стрелы направишься навстречу антиподам, или самому себе. И не сумев громкими знаками усеять, скажите окропить, спокойствие пространств, ты канешь с легкостью в без ведения виток.

Я сегодня хотел попасть под дождь чтобы случайно, не вышло, а вошла лишь мокрая свежесть и липкое тепло.
Хотел кусать раздутым горлом подтаявший немного воздух, а ел пустоты мнимого от дел очарования.
Посмел ли думать о закате, но лишь на крах империи разодранных железом туч попал.

Иногда хочется медленно сползать по каменной, поросшей шепчущимся мхом стенке заброшенного колодца, выдавливая его освежающий мрак и звонкую бездонность своей обезволенной отрешенностью и всепоглощающим спокойствием.

По чуть-чуть, как глотки расплавленного янтаря с лимоном, по чуть-чуть, так что жар его сперва прохладой отдает, по чуть-чуть пусть липкий сахар цветения и свободы робких стрел сияния на высунутый розовым ледником язык стихийно попадает. Ха! Невидимкой запрокинутая голова сползет на растянутой обмякшей шее, оставляя след из ощущений на спине и растекаясь у дрожащих ног, завернет, скажите нет, задернет плавно заплетающееся тело. Надуется пятно её, вот так вот резко в парус, как подол халата падает из зарисовок улиц, от порыва созерцания из открывшихся, там где-то, за молочною стеною света глаз. Обрывистыми кренделями полу-обмякшей легкой кисти, пятная ярко серые границы стен и в дырках переливающейся сферы гудит едва ли уловимо голова, не повторяя звукам памяти уснувшей. Подернутые стопы, немного дерна оторвут от снов и всколыхнут серебристо-бирюзовое полотнище из неявных трав, что заблестит сюжетами на тень от колеблющихся пальцев. Не упадет граненым камнем, не треснет как льдина в гранатовом вине, а так застынет, в напоминание себе.

Как можно спать, когда падаешь с ветви дерева? Как можно спать, когда ты удаляешься от трепещущей перегретому небу листвы? Когда руки воздухом воздаются к прошедшему мигу, не соглашаясь с твоим отрицанием времени. Когда ты не достигнешь остро постриженного полотна полыхающей травы. Как можно спать, когда ногами ты противишься разрядам молний изрыгаемых сомкнутыми глазами, а из горла раскрывая уста стремиться былью окутать тело иссушенный терновник? Как можно спать, когда раскрашено все разом было взрывом осознания из недр разума? Когда, возможно ты уже на ветви вновь, посапываешь мирно, блокнот неловко обронив.

Вот опять. В носу спрятался остаток какого-то запаха, его не выбьешь холодной водой или ароматными водами, даже если попытаешься размозжить нос ради колко-пронзительной и расплывающейся железом смеси из боли и солнечной крови, то не выбить этого терпкого присутствия. Просто дух запаха оплетет собой те ощущения. Такое периодически бывает, и тогда эти дни как излишек сепии на пленке, как детерминирующий фактор, как новый привкус к жизни, налет на видение и восприятие. Получается, будь все и вся подкрашено и смазано таким выразительным чувством сценического задника. Сильнее ощущение реальности, быстрее тратиться время и ярче полыхают моменты. Все не так, все по-новому в эти дни. Но со временем этот когнитивный налет уходит, тогда все видится скорее таким как есть, прозрачным, почти реальным. И нос полон свежести и гоняет потоки воздуха словно Ниагара воду.

Ха! Подумать ли с разбегу в слепящий горизонт ныряешь, и так вот в тверди воздуха над сквером и парой ржавых, раскрашенных потеками всех дней, крыш, ты заснувший в распростертой фигуре или символе свисаешь и без теней молчишь, паришь.

Так это что выходит, фантазировать - не мечтать? И тут не важно, засунул ты себя по плечи в мешок, или свалился в него по неосторожности плутая по лестнице ведущей к стеллажам и припорошенным пылью полкам. Как же после этого стягивать сюжеты и надрывать в них темные треугольники? Поэтому лучше засыпать стоя, чтобы тело уносило подальше в светлом пятне, и оставалась возможность возиться с пустотой.

Раньше я почему-то недолюбливал весну, у меня к ней были подозрения, много необоснованного скептицизма и сомнительного юношеского недоверия. Теперь же я ношусь по тропинкам, бьюсь затылком о небо и наконец-то понял, что зимой мне не хватает запаха земли.
Вообще я конечно же kindle хочу и вернуть свои усы. Kindle, чтобы читать на разных языках и ощущать прикосновение космоса, ну или хотя бы всевозможных вариаций алфавита. А усы, они меня молодили и подчеркивали лишенную интеллекта истеричную улыбку. Я по ним правда соскучился, с ними даже вечно дурацкие воротнички мятых рубашек не так быстро пачкались, а рванина на шортах и джинсах была уместной и привносила в мой собранный образ бунтарский дух и творческий налет несогласного духа. Я был как пропитанные оливой, опаленные угловатым солнцем испанские анархо-синдикалисты, создающие свои идеалистичные кооперативы и глазами выжигающие стихи на сердцах фарфоровых девиц. Не вру. С тех пор я отвлекся от основных идей и задумался о хотя бы джинсах, скажем зеленого цвета. С потерянными усами, выше, немного драные, они очень лаконично смотрелись бы на пустующем, узористом тротуаре, или около ночных стен, покрытых рябью фонарного света. Так-то оно, потом конечно же стоило бы добавить привычку громко писать баллончиком поверх реалий метрополии зыбкие гимны и лозунги, но почерк не вызывающий, да и римлян в городе нет. А потому обноски и светлая обитель величавых знаний в голове увенчанной терновым кустом, благо что не горящим.

Тонкой струйки серебряных знаний недостаточно, чтобы зыбкая желтая земля стала расписной жилами твердью.

А когда в сшитых между собой строках кончаются листы, то впору падать головой вперед на вспененные темные холмы.

Кошмары солнца, рваное окно в засохший сад, уставшая от лет кровать и утренние сны в ночном промозглом отпечатке.

А теперь бы я проснулся в обносках всего города, с горящей книгой в руке, и разносил бы неугомонно парки и сады.

Я бы уснул на косом окне повыше.

Всем своим телом, по ощущениям - кукольным, но наполненным жизнью и дыханием бывает попадаешь меж струн. Обязательно это будет красная с белой накладкой электрогитара на которой рьяно играют не замечая тебя, твоих трепыханий в рваном ритме игры, среди него. Иногда пот будет попадать на тебя в редких паузах между песнями, когда ты комично запутавшись в собственных конечностях и струнах будешь переводить дух и щедро испускать отблески софитов. А потом очередная песня с издалека надрывающимся пением напряженной шеи, которая исходит рельефом жил и крови под натянутой кожей, запустит тебя в новую кавалькаду кульбитов. Даже не успеешь толком ни о чем пожалеть, ни вспомнишь откуда ты, только взгляд будет открывать смазанные полумраком и цветными вспышками в улыбках лица, гудение воздуха на пыльной сцене, себя в нелепости, цветастый медиатор и танцующие палочки ударника-осьминога. Вот так и будешь греметь своей виброгимнастикой между натянутых струн.

Про потери и усталость ведь не пришло писать в преддверии утра.

Рожденные стоять не падая
Так что же, их, плевок реальности немного обронит?
И звучный треск удар сей возвестит
Так что же, они теперь лишь груда порванных телес?
Потом из пыли и обрывков Голема соберут
Так что же, он с тех пор творит тех кто выстоять не падая обязан?
А он с пришедшим разумом в тоске в тень обратится

Почему же механика мира такова, что когда катишься вниз с пестреющего подсушенной травой холма, сам опаляясь страстью солнца этих мест, несграбно разбрасывая руки и ноги, когда глаза натыкаются на неповторимую и фантасмагорическую динамику красок и форм, а в голове будь буйная битва возбужденных и разбуженных образов в богатой одежде из ощущений, почему в этот момент не напишешь ты достойной симфонии, или хотя бы партии для необузданной меди тромбона. Уже немного позже, руководствуясь послевкусием и яркими, но все же воспоминаниями, осадком опыта, суча босыми ногами по прохладному каменному полу, сидя в большой тенистой кухне, за массивным старинным и немного измученным духом бывшей суеты готовки столом, прямо напротив плеяды окон во всю стену, и наблюдая за тем как жара лениво вползает в дом через них, ты все таки напишешь шедевр. Он будет полон красок вин этих склонов, в нем аромат сыров найдет себе место, а запах пряных трав задаст настрой, мотивом станет образ жизни местных, истории и быт акцентов горсть рассыпят мелко, а мелодия будет полниться эпизодом на холме. Но это все как послевкусие напитка, то что ты подумаешь о человеке по его отходу, но не сам вкус, не шарм момента, досадное было без истинной правдивости. Так много теряем, так много не передать и столько искажается и консервируется временем, обретая приторный вкус эталонности творения. Ну да ничего, можешь вечером на главной площади, одиножды всем жителям благодарствие сыграть, чтоб пот оставил роспись на камнях, а стены сотрясались от топота изящных женских каблучков, чтоб юноши в порыве одергивали челки набок, а хлопанье раззадоривало твой лад. Тогда и только так бессмертным в памяти для этих мест и жизней будешь, когда одиножды на благодарствие сыграешь оду укутавшись в остывший шелк ночи.

Белая вода и черная вода. Черная вода, всегда спокойная и легкая на взор, очень тонкая и емкая в своем объеме. Она полностью приковывает к себе, от созерцания чистого и тлеющего отражения нельзя оторваться. Такая вода заменяет воздух и забирает все пространство и свет, которые опоясывали бренность, как покалывания по всему телу обозначают жизнь. Небольшая лужица с черной водой, как необозримо большое озеро вселенной, наполненное жизнью и временем, которые парят совсем рядом, иногда меняясь местами и кружат, кружат, кружат, так легко, как лист по осени уставший, не будет к отдыхающей в покатой дремоте траве парить. Такова она, что порой кажется звенит, а ты рыдаешь сидя на коленях, слегка нагнувшись над ней, и лицо все в тончайшей мокрой маске, которая как кожа и от которой не хочется избавляться, и силишься выдавить хоть слово, нелепый звук - но ты весь в ней. Ты весь в черной воде, которая уже и ты, со своими извивающимися башнями великолепных идей, чертогами славных воспоминаний, величавыми камнями с тиснением твоей морали, надутыми под напором поставленных целей парусами действительности и просто пустотой момента, когда один лишь раз пришел к черной воде.
Белая вода никогда не бывает чистой и спокойной, она всегда мутноватая, как если бы на песчаном дне ручья писали мелом, а ручей суетливо уносил бы написанное и мазался в голубом отражении неба о бывшие белесые слова. И никогда не углядишь в ней ничего путного, ничего очевидного и ясного, только белое с голубым полупрозрачное движение. Но ведь движение то и без обмана явное, без смущения что не величавая река, а просто небольшой ручей, который может принять масляную каплю солнца, который извилист и скор, которому не надо многое чтобы быть. С радостью же вернешься к белой воде, чтобы осмотреться, мимолетно глянуть в её непостоянную пастель, и непрерывно, и немного возбужденно дыша начать вертеть головой разглядывая мир вокруг себя, вертеть и глазами ловить ломкие блики света, вертеть и носом резать струйки воздуха, вертеть и чувствовать, себя, а значит жить. Вернешься и не раз.

Потеряй свою кисть, отрежь, пусть даже и держала она крепко, до треска мощных сводов, дворцы с вратами чернеющими от своенравной бездарности голов властителей и силы их подножной рати, разряженной в каленый пот земных изломов. Не бойся оторвать кисть, ведь ей безумцы поклонялись, они следили за волнениями пальцев - в конвульсиях и причудливых движениях своих покореженных тел, как искажения реальности при лихорадке, они вершили по мрачному уму то, как в пустой лени ты пытался ухватить осенний свет, плавно проходящий через затейливый витраж. Ладонь ведь испоганена, осквернена невежеством, она пылает как горевший многократно славный Рим, на ней ожог, а для упавших ниц то пламя символ веры и нетленного могущества твоей руки. Отрежь её, пусть будет место ей в твоем сознании, как назидание исхода из обреченных стен. Отрезанная и канувшая в пламени стремления сердец и ясности умов, больше не подведет тебя иссушенная кисть.

нет места на моем щите покатым зеленеющим холмам, расплывшемуся лелею праздности
нет места людям без определенной воли, нет места золоту творцов

пусть на моем щите всегда лишь кровь от битвы грязной, а в трещинах ютиться павших крик
на нем земля, что избита нелепостью и силой стоп, хранящая скорбь разочаровавшихся богов

свидетелем вечери служителей из нижних царств мой щит для мира будет
и даже черный конь, с пылающею ржавою тоской гривой, щит с рук моих не унесет

не сохранит мой щит торжеств победы, морали царствия и лирики воспетых глашатаями мужей
но защитит всей мерзостью своей картины, как тайну, то, за что боролись мы в его тени

И все таки ко львам!

Очередным вечером, таким, когда воздух словно подсвечивается или даже окаймляется свежим переливающимся морозом, а дома хрустят мыльно-зернистым светом кривых окон, тоннельный взгляд устойчиво ловит ноги: то одну, то другую, поочередно сменяющие друг-друга в кадре осознанного видения, и раз за разом размазывающие поношенным ботинком упорядоченный узор брусчатки на одной из дорожек парка. Голова настойчиво воровала четкие объемные оттиски форм мира. Вот именно, голова - воровала. Чертовка ничего сама не сделала, она лишь хранила какие-то некогда накопленные в пыльных фолиантах и погрызенных глиняных табличках знания, но сама ничего нового не делала, гудящее хранилище. Она только и могла что воровать, воровать все у мира: его пленящие образы, палитру эмоций, звуки основ, резкие очертания статики и пыль от его изменений. Все это она воровала нагло, искренне, и как будто через угольный фильтр, пропускала через свои символичные знания, знания которые искажали первоначальную природу вещей, которые выдавали их как её творчество, направляемое спонтанным случаем и необъяснимой метаморфозой внутри. Эта голова ничего сама не творила, по сути она воровала и лгала. Даже знания она скомкано поглощала и больше никогда не выпускала.

Так и в этот раз она насильно резко наклонила пространство, так, что покатые крыши домов пооткрывались как дверцы мореных комодов или увесистые крышки резных сундуков, с хрустом и звоном отламывая внешний декор и сгибая водосточные трубы. Слышно было как что-то звонко бухнуло, это надломились дороги, погнулись здания, а некоторые крыши хлопнулись оземь. Из жилых коробок на землю высыпали тысячи игрушечно разодетых людей и шерстя одеждами принялись закипать в едином недоумевающем непонимании и смятении. Закрыв глаза, голова отрешилась от мира и перестала в нем существовать, вместо этого она его подслушивала, тут и там таясь по исковерканному настоящему, как плохой режиссер семенящий за кулисами во время провальной премьеры. Ну правильно, ведь закрыв глаза она ничего не видела, значит её извращения действительности не было, а были лишь слышимые последствия, которые она пыталась сложить в красивый и длинный авангардный концерт.

Веки не могли пустовать, такие замечательные и прощающие ошибки бесконечные полотна, вся связь которых с внешним, не существовавшим в данный момент миром зиждилась на замке из переплетенных, покрытых остатками вечернего освещения ресниц. Воровка голова однако же дала свободу путанным меж собой знаниям, ведь когда нет творчества своими силами, то надо отдать должное пустоте и освободить те самые надписи на потемневших скрижалях, пусть делают оттиски, травят криком и кислотой, лепят и рубят, веки выдержат. Они выстоят и будут отражением двух миров, давлением мощи реального, который канул в эгоистическом схлопывании, и тонкостью изящного налета образов несуществующего, который миг есть и искажение, который сон и скрипящий отзвук пустоты.

Сорви стопу с литого постамента, сдуй пыль с лоснящейся груди, прикрой рывком руки и полотном помятой ткани изрытую годами наготу. Спустись ко львам и не блести поганой гладью бронзы со скользкой гранью острия. Спустись ко львам дыша презрением разыгравшейся от сладости вина толпы, что праздно восседает на камне и дерева скамьях.
Не падай ниц на острые песчинки, не двигайся ни в танце, ни подобно кораблю. Не надо слышать возглас праздный, вещающий, что мертв в твоих холмах пророк. Не надо им в ответ бросаться черенками поломанных в страстях безликой битвы копий, не надо умерщвлять в себе творца.
Спустись ко львам, стань монолитом с распростертой к небу дланью, что гладкая как океан в часы спокойствия Богов. В усладу видящим слепцам ты щедро сыпь на язвенные и раболепием отравленные лики своею плотью летящей от когтей плененных львов, и окропи же землю своей гранатовою кровью, что мысль несет которую ты воплотил в своих трудах задолго до того как позван был сойти ко львам.